Выдающиеся российские ревматологи

ЭСТАФЕТА НАУЧНОГО ПОИСКА 

Евгений Львович Насонов – директор крупнейшего института федерального значения – Института ревматологии. Ученый и организатор. … А еще он – сын своей мамы, академика Валентины Александровны Насоновой. И, возможно, это звание для него - самое дорогое и самое ответственное. 

- Она была абсолютно замечательной мамой. Так случилось – я был в семье единственным ребенком.   И, несмотря на свою чрезвычайную  загруженность,  она втягивала меня  в свою жизнь. Не столько в медицинские  разговоры – я в этом ничего не понимал. У нее была очень  насыщенная общественная жизнь. Она, например, была делегатом ХХI съезда КПСС.  Был такой внеочередной съезд партии, где было провозглашено,  что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Она была тогда совсем молодой женщиной, никогда не занималась политикой. Но воспринимала свое избрание делегатом съезда как величайшую честь.   Помню, как она готовилась к этому событию, мы вместе ходили по музеям, обсуждали историю страны. Есть фото, где мы стоим возле скульптуры Ленина. Она  искренно верила в ту систему ценностей, которая существовала в советском обществе.

- Значит, медицина не была основным «фоном» Вашей детской жизни?

- Во всяком случае,   не могу сказать, что с раннего детства хотел быть врачом.  Хотя в целом  мы жили в атмосфере, связанной с ее профессией. Папа – не медик. Он был ответственным партийным работником, член КПСС с 1917 года, занимался административно-хозяйственной деятельностью. И так сложилось, что работа отца в семье никогда не обсуждалась.

Помню прекрасно время, когда мама готовила кандидатскую  диссертацию. Помню эту колоссальную работу, это был 1952-1953 год, мне было всего четыре-пять  лет. Потом, когда я уже был постарше, она работала над докторской диссертацией – и вся квартира  была много месяцев  завешена  огромными таблицами.  Тогда ведь не было возможности показывать слайды,  готовили таблицы и схемы, которые вывешивались  во время защиты. Кроме того, институт, где мама работала,  находился рядом с нашим домом, я туда часто приходил, общался с людьми. Валентина Александровна переехала в Москву в 1944 году,  с 1958 года  начала работать на Петровке. А жили мы возле Никитских ворот. Там сходятся три бульвара – это самая сердцевина Москвы.  

Конечно, мамина профессия влияла на мою жизнь с детства. Но желание быть врачом  пришло позже, незадолго до поступления в институт. Сначала я много занимался спортом, тогда это было популярно среди молодежи, даже собирался  поступать в институт физкультуры. Потом хотел поступать в МГИМО – это тоже считалось очень престижным.  И только в 9-10 классе возник интерес к естественным наукам. Хотя мне нравилась скорее не клиническая медицина, а биология. Тогда уже появилось новое понятие -  «генетика».  И когда я готовился к поступлению в институт, уже понимал, что медицинская наука -  интереснейшее направление работы.  И хотел  заниматься скорее теоретическими основами медицины, а не ее практическими направлениями. Интерес к врачебной специальности пришел достаточно поздно. Я ведь много лет был  иммунологом, работал  в лаборатории иммунологии.  А потом закончил кандидатскую диссертацию,  начал работать с пациентами. И только тогда открыл для себя удивительный  мир, где всю свою жизнь прожила моя мама.  Мир Врачевания, общения пациентов и врачей. Многие вещи  я раньше просто не понимал.  Конечно, мама рассказывала о коллегах и пациентах. Но я не могу сказать, что меня это потрясало. Просто это была естественная атмосфера, в которой я жил.

- Что еще присутствовало в этой атмосфере и ее создавало? Например, книги, музыка, театр – это обсуждалось в семье?

- «Обсуждалось» - неточное слово, скорее все это «проживалось» нами вместе.  Мама многое определяла в моей жизни, она всегда стремилась  привить мне тягу к искусству. Но это делалось ненавязчиво, без лишних слов. Например, сколько я себя помню, много лет, наверное, класса с третьего, мы каждое воскресенье ходили в Гнесинское училище. Там были дневные концерты. У нас всегда был абонемент – и каждое воскресенье мы вдвоем туда отправлялись. Могу честно сказать, что тогда меня это  бесило, потому что мне больше хотелось в футбол играть. А вот сейчас я понимаю, как это было важно и нужно – и ей, и мне.

Память хранит много деталей, связанных с этими «музыкальными» походами. Например, был такой замечательный пианист – Сергей Доренский. Однажды мы пришли на его концерт. И я  запомнил этого музыканта: совсем молодой – лет 18 -  и очень красивый парень, играл он замечательно,  все ему бурно аплодировали. А потом так случилось, что  он попал к нам в институт в качестве пациента. Мы его оперировали, ставили тазобедренный сустав. Представьте – прошло лет 50 или больше, и этот человек вернулся в мою жизнь снова… И все детские воспоминания вернулись.

Конечно, в доме всегда было очень много книг. И всегда мы выписывали множество «толстых» журналов.  Многие замечательные книги,  появившиеся в 60-е годы, во время «оттепели»,  – «Звездный билет», «Коллеги» Василия Аксенова, произведения  Юрия Трифонова, Владимира Дудинцева, позже Михаила Булгакова, Александра Солженицина  – все это мы  читали в журнальных вариантах.  «Юность», «Новый мир», «Иностранка» – все это в семье выписывали и читали всегда, это было нормой жизни. Собранная тогда  журнальная «библиотека»  у меня и до сих пор хранится. И Булата Окуджаву  услышал и полюбил в те годы. Ничего особенного – просто мы жили в этом мире…

Моя 31 школа – очень хорошая, одна из первых спецшкол в Москве. Она была прямо за новым зданием МХАТа. Во время войны прежнее здание было разрушено, и много лет мы бродили там, по этим  «графским развалинам».   В  ближайших  улочках «старой» Москвы  всегда жили литераторы, музыканты,  актеры. К нам в школу, например, регулярно приходил замечательный писатель Лев Кассиль, он рядом жил.  А еще в школе бывали композитор Дмитрий Кабалевский,  изумительная актерская  пара – Николай Рыбников и Алла Ларионова…

Ну и, конечно,  мы были  завзятыми театралами. Тогда только открылся «Современник». Думаю, что мы с мамой пересмотрели там все спектакли. Повторю: она никогда ничего не навязывала, не «воспитывала». Просто мы были с ней очень близки. Летний отдых – 24 дня ее отпуска – мы  всегда проводили вдвоем, уезжали куда-то. Всей семьей регулярно ездили  в Днепропетровск, там жила моя бабушка, мама Валентины Александровны.  И в целом она мне уделяла очень много времени. Находила это драгоценное время для нашего общения.

- Ученики академика Насоновой работают во многих регионах России и странах бывшего Советского Союза. И все же -  где у нее самые «верные» последователи? В Ваших выступлениях звучало, что Ярославль – любимый город Валентины Александровы, почему так?

- Действительно, если говорить о клиниках и научных центрах, в которых работают ее ученики, то можно перечислить почти все города, где вообще есть ревматология. Почему я выделял именно Ярославль? Так исторически сложилось, что к моменту организации института там было несколько профессоров, которые выбрали в качестве основного направления своей работы именно ревматологию. Чаще специалисты шли, например,  в кардиологию, пульмонологию.  Ревматология никогда не была особенно престижной или приоритетной в работе медицинских институтов.  А в Ярославле оказалось сразу несколько   заведующих крупными терапевтическими кафедрами, которые интересовались именно ревматологией. В результате этот город  стал для нас как бы второй столицей ревматологии. Могу точно сказать, что в Советском Союзе в целом была очень мощная ревматология. И во всех бывших  советских республиках  главные ревматологи, которые и сейчас продолжают  работать,  – это  ученики Валентины Александровны,  она была у них руководителем диссертаций.  И в Белоруссии, и в Грузии, и в Азербайджане, и в  Средней Азии. А если говорить о российских регионах – это Тюмень, Екатеринбург, Новосибирск, Иркутск…

- Можно сказать образно, что после Валентины Александровны (и процесс этот начался при ее жизни) Вы приняли «эстафетную палочку» руководства крупнейшим институтом. Задача сохранить и продолжить все, что  было сделано за многие годы, - труднейшая.  Что было самым важным для нее? Как Вам кажется, что труднее всего сберечь?   Саму атмосферу увлеченной  работы? Или научные кадры? А, может быть, -  сложные взаимоотношения внутри большого коллектива? А, возможно, самое важное – продолжить «эстафету» научного поиска?

- Самое трудное, пожалуй –  сохранить уникальную  атмосферу работы в институте. Само это понятие – хрупкое, трудноопределимое. Валентина Александровна стала директором института в  1971 году. Не все так просто было, особенно вначале. Это был сложный выбор - и  для нее самой, и для ее руководителя – академика Нестерова. На эту должность – директора института – было много других претендентов. Она была еще очень молодой, только что защитила докторскую диссертацию. В институте остались старые кадры. Было много людей, которые работали с ней, когда она была просто старшим научным сотрудником, и многие из них уже тогда были профессорами. Когда она стала директором, я только заканчивал учиться в институте и многие вещи просто не понимал. Хотя видел, что она приходила домой очень огорченная, напряженная. По сути своей она была женщиной  мягкой, никаких «диктаторских» наклонностей у нее не было.  А руководство крупным институтом – не такое уж «женское» дело. Думаю, что ей было очень трудно. Но, мне кажется, что в течение пяти-семи лет она смогла это преодолеть. Просто потому что работала очень интенсивно и бескорыстно. Она сумела переломить ситуацию, и в результате в институте сложилась просто великолепная обстановка.

Очень большое внимание Валентина Александровна уделяла кадрам, старательно и бережно  собирала вокруг себя единомышленников. Ярчайший пример – Земфира Садулаевна  Алекберова.  Это целая плеяда замечательных  людей, выдающихся ученых, соратников.  Создалась удивительная атмосфера творчества и взаимопонимания. И я надеюсь, что  мы ее  сохранили и до сего дня.  Не так давно мы отмечали 50- летие института.  И  оказалось, что у нас есть  8-10 сотрудников, которые проработали здесь все  50 лет, с самого момента  создания института.  Представьте себе  -   люди посвятили этому всю свою жизнь, они никогда не меняли место работы! Подобная верность профессии и конкретному научному институту – дорогого стоит. И сейчас у нас есть несколько таких сотрудников: профессора Кузьмина, Сигидин,  Гусева, Беневоленская… Знаете,  я ведь  тоже работаю здесь уже 10 лет. И главное мое достоинство, как я сам это понимаю,  –  именно стремление не разрушить созданное, сохранить кадры. Никто не был уволен, никого не отправили на пенсию. В этом мы с Валентиной Александровной  очень хорошо  понимали друг друга,  были полными единомышленниками.

Можно даже сказать, что в институте всегда была в какой-то мере романтичная,  светлая атмосфера. Во всяком случае, в последние 15-20 лет в коллективе никогда не было резких противоречий, никаких склок или   «подсиживаний». И сейчас я считаю очень важным, несмотря на все сложности,  сохранить в коллективе этот дух  взаимного уважения  и сотрудничества.

Еще один важный момент.  В институте – особенно в 70- 80-е годы (думаю,  что это было время расцвета института) – было очень  хорошее международное  сотрудничество.  Оно определялось, прежде всего, очень высоким уровнем развития ревматологии в стране. Нашим коллегам иностранным всегда было интересно работать с институтом. Они понимали, что здесь работают крупные ревматологи. Что исследования выполняются на высоком уровне. Наша ревматология была действительно одной из самой лучших в мире, по крайней мере, в Европе. И это направление работы – международное сотрудничество – сейчас надо обязательно поддерживать и расширять.

Наконец,  последнее. Все в нашем институте  искренно считают, что академик Насонова действительно была основоположником, скажем так, новой современной ревматологии. Конечно,  и академик Нестеров, и академик Тареев,  вне всяких сомнений, внесли  крупный вклад в развитие этого направления науки. Но то, что мы называем  ревматологией  21 века, – это все же создала именно она. Все занимались разными фрагментами этих научных поисков. Но не было целостного понимания многих  проблем. Например,  сколько времени ушло на «борьбу» с такой специальностью как артрология. Она всегда говорила, что нет такой специальности, что поражение составов – это только одно из ярких проявлений болезни,  на самом деле страдает весь организм. Это более широкий взгляд, нельзя заниматься только поражением суставами. Да, ревматоидный  артрит – это заболевание суставов. Но и шире - это серьезная системная болезнь!  Такой подход и сделал ревматологию крупной терапевтической специальностью, которая аккумулирует в себе многие направления медицины. Раньше такие недуги рассматривали как болезни опорно-двигательного аппарата. Но она всегда, будучи терапевтом широкого профиля, учеником академика Тареева, смотрела на это шире.  Именно поэтому  нее всегда были очень тесные связи с другими нашими крупными академиками. Допустим, гастроэнтерология. Впервые возникло такое сотрудничество, достаточно назвать академика Василенко, основоположника российской гастроэнтерологии.

Именно в тот период, когда происходило становление ревматологии,  – тогда же возникла в России иммунология. Ведь она появилась здесь только в 70- е годы.  Этим занимался, в частности,  академик Рем Викторович Петров. Они с Валентиной Александровной  были близкими друзьями и начали тесно сотрудничать - целенаправленно изучать проблемы иммунопатологии ревматических болезней. И сейчас это направление –  как и в целом иммунология – одно из самых перспективных  в мировой медицинской науке.

Давайте попробуем подвести итог: что самое важное для меня сегодня? Мы сохранили атмосферу. Мы сохранили наши кадры. И сохранили общий подход. Наверное, это можно назвать эстафетой  научного поиска. Мы вместе с мамой запланировали несколько  больших  тем, связанных с общемедицинскими  проблемами  ревматических болезней.  Мы все время пытаемся осмысленно уйти от «узкого» изучения поражения суставов,  стараемся видеть эти недуги как системные  заболевания. Сейчас такой подход признан  во всем мире,  но мы, возможно,  были у истоков этого направления.

- Как Вы считаете, она работала осознанно на собственное долголетие – профессиональное и человеческое? Или она просто много работала?

- Она просто очень много работала. Мы не раз говорили с ней на эти темы. Она не считала нужным специально добиваться долголетия. Но были два важных момента. Первое: она всегда была очень скромна в бытовых проявлениях. Мало кушала, никогда не курила. И всегда меня ругала, что я курильщик. Второе: она всегда много двигалась. До самого последнего времени старалась не пользоваться лифтом, много ходила по институту. Буквально за две недели до ее кончины мы ездили к нашим внучкам – это пятый этаж без лифта. И мы вместе потихонечку поднялись. А ведь ей было  87 лет…

Мама всегда очень много работала,  с утра и до позднего вечера. Прежде всего – работала с научной литературой, вообще с книгами, статьями.  Вот это и была ее борьба за долголетие. В последнее время она уже не очень хорошо видела. Но все время прилагала некие интеллектуальные усилия, сохраняла светлый разум,  до последних дней писала статьи. Последнюю статью – по остеоартрозу – закончить не успела. Думаю, что мы ее будем  все же заканчивать, мне кажется, это нужно сделать…